Вся проблема нашей христианской жизни, по большому счету, сводится к одной трагически неразрешимой для нас коллизии, на которую указывает нам сегодня Сам Спаситель:

«Светильник для тела есть око. Итак, если око твое будет чисто, то все тело твое будет светло; если же око твое будет худо, то все тело твое будет темно» (Мф. 6:22–23).

Нельзя смотреть одновременно в две разные стороны, нельзя одним и тем же взглядом созерцать и Небо, и землю — а ведь нам так хочется именно этого! Не можем, но втайне все равно желаем. Не должны, коль скоро мы — христиане, но порой так тянет устроить жизнь по принципу, чтобы и душу спасти, и от земных попечений не отрываться ни на шаг.

Само собой понятно, что соблазняет нас «древний змий» не какими-то откровенно дурными вещами. Голос его никогда не называет вещи своими именами, он предпочитает другую, куда более приличную терминологию. Обольститель не скажет нам прямо: «Не верь Отцу твоему Небесному», он скажет иначе — о «разумной предусмотрительности», об «ответственности за завтрашний день», о том, что заботиться о хлебе, об одежде, о доме — это всего лишь «нормальная человеческая трезвость», без которой, дескать, и жить-то нельзя.

Враг рода человеческого хорошо знает, что легко научить человека бороться с откровенным неверием и очень, очень трудно отучить его от этой бесконечной, все заслоняющей собою заботы на каждый день. Поэтому, чтобы погубить человека, ему не нужно внушать откровенное безбожие — довольно внушить, что тревога его законна, что раз он отвечает за себя и за близких, то и тревожиться о завтрашнем дне ему положено, и на этом простом основании эта тревога должна владеть им безраздельно.

Имя второго господина в Евангелии — «маммона». Это древнесирийское слово означает богатство, сокровище, и за ним стоит не просто хозяйственная нужда, а самое настоящее обожествление денег, один из тех идолов, которым издревле поклонялись язычники и которому продолжают поклоняться многие из нас.

«Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне» (Мф. 6:24).

И вот почему Бог и маммона действительно непримиримы: Бог дает человеку заповедь о труде ради хлеба насущного — простого, дневного, достаточного; маммона же этим простым хлебом никогда не насыщается, она требует умножения без конца, превращая деньги из средства жизни в самую цель жизни, а человека — из хозяина своего достояния в его раба.

А далее все идет как по накатанной: сегодня тревожимся о куске хлеба, а завтра уже не о куске, а о запасе на годы вперед; сегодня хотим только не остаться нагими, а завтра нам уже мало и полного шкафа. Желания наши не останавливаются на достигнутом, аппетит услужливо растет вместе с тем, что мы для него добываем, — и все это, конечно же, под самым «смиренным» знаменем простой житейской заботливости!

Есть старая притча о бедном, но жадном человеке, которому царь пообещал отдать столько земли, сколько тот успеет обойти от восхода до заката солнца. Едва забрезжил рассвет, бедняк бросился вперед, и владения его все росли и росли; но даже на исходе сил, уже у самой черты заката, он не смог остановиться: увидев впереди еще один заманчивый клочок земли, рванулся к нему из последних сил — и упал замертво, так и не успев воспользоваться тем, что приобрел.

Вот истинный портрет всякого, кто отдал свое сердце маммоне: он не умеет сказать себе «довольно», и чем больше получает, тем меньше способен остановиться. И поскольку основной закон маммоны — не давать, а брать, поклонник ее рано или поздно перестает замечать чужую нужду, тогда как Бог, напротив, зовет нас быть щедрыми и милостивыми, готовыми поделиться последним даже с тем, кто беднее нас.

Для того чтобы остановить эту эскалацию тревог и ненасытности, для того чтобы вернуть нас, соблазненных, на нашу духовную родину, наш Господь говорит сегодня слова, которые трудно безропотно вместить гордому человеческому разуму:

«Не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело одежды?» (Мф. 6:25).

Остановим негодующий вопрос, уже кипящий в нашем возмущенном разуме! Спаситель не предписывает нам бросить труд и сидеть сложа руки, ожидая манны небесной, — Он лишь напоминает, что душа дороже пищи, а Царство Небесное дороже самого полного стола и что место в нашем сердце, отданное тревоге, давно уже по праву принадлежит Ему одному.

«Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их» (Мф. 6:26).

«Посмотрите на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут; а говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них» (Мф. 6:28–29).

Нам предстоит стать христианами, то есть Христовыми, не по названию только — такое право дает простой факт Крещения, — но по сути и внутреннему содержанию. Чтобы на Небе, то есть в Божием мире, нам было хорошо и радостно после неизбежного перехода туда, необходимо здесь, в мире дольнем, пусть потихоньку, пусть медленно, но отказываться от дольнего, земного, тленного и взращивать в себе пока еще слабые ростки благодати Духа Святого, дивные Его дары, о которых апостол Павел пишет, что они суть:

«любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание» (Гал. 5:22–23).

Нам предстоят два господина, которые равно претендуют на нашу благосклонность. Один из них, вкрадчиво ласкаясь, давно уже обещает то полное уподобление неким неведомым богам (Быт. 3:5), то «все царства мира и славу их» (Мф. 4:8) разом. В обмен он требует нашу душу. Всю целиком, без изъятий.

Другой хочет того же. Он тоже требует отдать Ему все, что есть у человека, все, чем сам человек может свободно распорядиться. Он прямо говорит:

«Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим» (Мф. 22:37),

потому что ни разум, ни здоровье, ни самая жизнь человеку не принадлежат — они дар Божий. Отдать можно только свою любовь, только свое сердце, ибо насильно любить не заставишь, как ни бейся.

И в ответ на всецелую и верную любовь Господин обещает нам не только скорбь и слезы в мире сем «прелюбодейном и грешном» (Мк. 8:38), не только гонения, ненависть и убийство (Ин. 16:2), но и радость бесконечную, но и жизнь неувядаемую, но и Свет Невечерний в Доме Отца Своего, где

«обителей много» (Ин. 14:2).

За нами — выбор. Нам самим определять, чего мы хотим и кому верим. Нам самим и без посторонней помощи придется выбирать и сегодня, и завтра, и на Страшном Суде Господнем. А выбирать всегда и трудно, и жутко. Вот почему хочется, чтобы выбор этот за нас сделал кто-то другой. Вот почему, надеясь на Царство Божие, мы все-таки не всегда и не сразу готовы пожертвовать земными радостями, благополучием и беззаботностью, сытостью и покоем.

Однако затем мы и

«собираемся в церковь» (1 Кор. 11:18),

чтобы научиться делать этот выбор, чтобы суметь, наконец, принести эту жертву Богу, потому что, по неложному Его обетованию,

«никто не может служить двум господам» (Мф. 6:24).

Служить придется — одному. Тому, кого мы выберем сами.